А.К.Зелинский. На трудной дороге

 На трудной дороге

(Предисловие к сборнику избранных работ К.Л.Зелинского "На литературной дороге")

 

Должен признаться, мне нелегко было взяться за эту работу. Не раз и не два она откладывалась, хотя я и чувствовал необходимость издания сборника работ моего отца.

Литературная критика всегда была довольно узкой сферой в общественном внимании  в сравнении с художественной литературой. Тем более, - в наше время, когда она стала уделом специалистов. Но во времена далекого уже начала ХХ века, она воспринималась образованным обществом как арена борьбы идей. Так было и в предреволюционные годы и, особенно, в бурные двадцатые, когда рождалась советская культура, новая советская эстетика. Конечно, с позиций сегодняшнего дня многое представляется спорным, а то и неверным – что ж, это преимущество потомков, судить, так сказать, с расстояния, зная уже последствия исторических шагов. Но я бы не хотел судить. Хочу понять. Об этой эпохе написано уже немало книг и будет, вероятно, написано еще больше.

Почему значительная часть образованной российской  интеллигенции так легко и с готовностью восприняла коммунистические идеи? Почему крупные и талантливые писатели, такие как Горький и Брюсов, Есенин и Маяковский, например, стали идейными союзниками большевиков? Обожествили и идею и затем персонально Ленина? Только ли это были мотивы выживания или карьеры?

И вот случилась дивная вещь: так свершились исторические судьбы, что Россия, минуя все дороги старших, культурных западных сестер своих, первая вышла на всемирную дорогу социализма, дорогу всечеловеческого братства.

(Конструктивизм и социализм)

Ленин посулил  русской интеллигенции и всему народу воплотить в жизнь великую мечту справедливого общества. Перекроить Россию. Перекроить весь мир.

Россия сразу оказалась впереди всех самых смелых мечтаний.

(Кентавр революции)

Это был Великий Искус – строительство нового мира с чистого листа. Для очень многих из молодого поколения интеллигенции это была любовь, первая любовь – чистая, незапятнанная задними мыслями и расчетом. Вот как это воспринималось тогда:

Истории было угодно, чтобы социальная революция совершилась впервые именно в России. Среди ее степей и бездорожья, среди ее кромешной тьмы, ее тухлых овчин, перин и блинов, над юродивой, вшивой ее былью разрядилась историческая гроза. Над ее просторами впервые пошли бури и над ней разразилась первая молния, предвестие аккумулированных историей сил, озарив «разумом» ее действительность.

(Из «Улялаевщины»)

Хотя, расчет все же был: никогда еще в мировой истории не представлялось такого шанса немногим избранным перевернуть мировой порядок. Это была невероятно почетная и благородная задача: нести людям счастье, рай на земле.

Коммунистическая муза, одушевлявшая творчество энтузиастов революции, состарилась и одряхлела уже через 10 лет, в 30-е годы, но немало мужей искусства еще смотрело на свою спутницу и видело не ее согбенный и отталкивающий облик а ту, прекрасную, какой она была в когда-то. И продолжали любить – не смотря ни на что. Не так просто человеку отречься от своей молодости, признать, что был обманут. Этим, на мой взгляд, объясняются многие судьбы и многие события, происшедшие гораздо позже – в тридцатые, сороковые, вплоть до смерти Сталина и ХХ съезда.

 

Корнелий Зелинский был человеком того поколения интеллигенции, молодость которой пришлась на революционные годы, – мечтателей и зодчих нового мира, сияющего коммунистического будущего. Романтиков, рыцарей и солдат революции. Одухотворенность, подвижничество – вот что вело их сквозь все нищие и голодные двадцатые годы.

Так принимают революцию и так за ней идут люди, которые не хотят или не могут оглядываться. Так пошло за революцией то поколение интеллигенции, —  поколение Луговского, —   которому мечта о каком-то светлом, социалистическом переустройстве мира передана в наследство Герценом и Чернышевским, передана из рук в руки, как материнский нательный образок.
(Кентавр революции)

Литературный конструктивизм в начале двадцатых годов прошлого века возник как орудие строительства новой жизни, и задуман был как орудие, наряду с вполне материальными орудиями, - как тачки и лопаты. Мне кажется, Корнелий Зелинский и его соратники по ЛЦК (Литературный центр конструктивистов) – И.Сельвинский, В.Инбер, Вс.Иванов, В.Луговской и другие именно так это и чувствовали, ощущая себя в ряду других строителей, участников великой стройки. Об этом говорит их творчество того периода. Созидание нового мира ими ощущалось в первую очередь как творческая задача гигантского масштаба. Почему именно конструктивизм? Возможно, от желания помочь общему делу как можно эффективнее, пойти рациональным путем. Привлечь передовую науку, технику, достижение лучших умов человечества, чтобы быстрее и качественнее возвести светлое здание социализма.

Несомненно, что в ближайшие десятилетия научно-технический мир в самом широком смысле этого слова в несравненно большей и всевозрастающей степени будет входить в наше мирочувствование, входить основной частью и в нашу психологию. Еще никто серьезно не задумывался над этим вопросом, а вместе с тем прогрессивный рост техники с начала нашего столетия, это — самое значительное всемирно-историческое явление. Техническое «бытие» будет в гораздо большей степени «определять наше сознание», чем это мы сейчас предполагаем, причем вовсе не своей внешней декоративно-конструктивной частью, а логикой своих проблем, значительностью своих обобщений, вдыхаемых в нас сотнями тысяч машин, автомобилей, аэропланов, физических приборов. («Улялаевщина»)

 Это шло от души, от искреннего желания помочь как можно лучше делать общее дело. Но, помимо этой рациональной логики существовала и другая, на первых порах воспринимавшаяся как иррациональная. В ее рамках передовая техника воспринималась только как знак капиталистического Запада, глубоко враждебный поэтому идее социализма. Это была партийная логика, где идеология стоит выше материи. Она и победила, вопреки марксовым постулатам.

К энтузиазму первых послереволюционных лет стало примешиваться некоторое удивление: почему же люди вокруг несчастливы?  Отчего так много неухоженных неулыбчивых лиц, помятой одежды,  грязи, окурков, безразличия? В одной из статей [П1] К.Зелинского 1929 г. он спрашивает себя, и всю советскую литературу: а где живой, не картонный, не ходульный положительный герой - творец нового мира? Почему он не оживает? (Хотя ответ тогда был уже дан в произведениях Ю.Олеши и А.Платонова).

На все вопросы, как известно, ответила партия. Конструктивизм и другие литературные объединения были распущены. Инициатива не приветствовалась; всем предлагалось творить и строить только по идеологическим планам руководителей государства. Тем, кто хотел чувствовать себя в строю, оставалось только признать свои заблуждения. И не просто каяться на словах, но и глубоко и искренне перемениться, отречься от ошибок.

В сентябре 1930 года в центральной газете, «Известиях», появилась статья «Планы кулацких реформаторов», где имя К.Зелинского прозвучало в ряду врагов народа и вредителей, уже арестованных ГПУ. Надо видеть газеты тех месяцев, пестревшие призывами к смерти и расстрельными списками. К счастью, он тогда не был арестован. Но с этого времени, он постепенно начал устраняться от активного участия в литературной жизни. На протяжении более чем двадцати лет не выпустил ни одной книги, ограничиваясь рецензиями  и небольшими статьями в периодике.

И вновь критическая дубинка проходилась по головам уже раскаявшихся и коленопреклоненных конструктивистов. В журнале "Литературное обозрение" 1937 г., «О группе конструктивистов» литературный манифест группы характеризовался такими словами: "Контрреволюционный, буржуазно-реставрационный смысл этих претенциозных и наглых заявлений совершенно очевиден и не нуждается ни в каких пояснениях". Статья заканчивалась следующими словами: "Маневрированию последних могикан конструктивизма, попыткам их протащить это контрреволюционное направление под какой-нибудь другой маркой раз навсегда должен быть положен конец".

Положить конец маневрированию!.. Раз и навсегда! Этот повелительный окрик в печати осенью 1937 года имел вполне определенный смысл: ночной звонок в квартиру, черная машина у ворот дома. (Автобиогр. Повесть «На литературной дороге»)

В одной из статей[П2] , где речь шла о том, как в те годы писатели воспринимали критику («восемь приемов» реакции на критику) К.Зелинский писал об Анне Ахматовой, что она делает вид, что ее нет, что «она как бы не существует на свете, а на самом деле живет в Ленинграде». Это выражение еще не раз ему припомнили, как враждебный выпад против великого поэта. Но это был не выпад, а констатация факта: такую жизнь вели многие, не исключая и автора этого «выпада».

На весьма длительный период отношения моего отца, как писателя к власти, как мне представляется, носили непростой характер. Он считал себя принципиально партийным (хотя в партии не состоял никогда). Он, как мне кажется, гордился тем, что был среди «посвященных» - очерк «Встреча писателей со Сталиным…». Был внимателен к деталям этой встречи, но без любования: присматривался, записывал.

Во вполне академические занятия по истории советской литературы, чем он пытался заниматься в 30-е годы, врывались репрессии: герои этой летописи один за другим исчезали в лагерях, имена их смывали, книги изымались из библиотек. Много лет К.Зелинский был дружен с А.Фадеевым, который стоял совсем уж близко к самому верху. Он был почти идеален, как «Советский Писатель» - так должна была называться уже написанная отцом большая книга о нем, которая так и не появилась на свет. Его писательская и общественная жизнь прошла на глазах биографа. Его конец был показателен - советский писатель пустил себе пулю в сердце. 

Каковы бы ни были сомнения отца в правильности творившегося в годы «культа личности», они почти никогда не качались основ. Без преувеличения можно сказать, что для большинства современников трагедия творившейся истории воспринималась как отклонение от верного, «ленинского» пути. Если говорить о писателях, то и те, кто видел пугающий образ новой жизни и писал об этом, оставались при этом совершенно советскими людьми, со всей их верой в грядущее счастливое завтра – А.Платонов, В.Дудинцев, К.Паустовский, А.Твардовский. Да и Солженицын, по его собственному свидетельству,  какое-то  время тоже верил в коммунистические идеи. Корнелий Зелинский не был исключением. Никакие, даже самые трагические события вокруг, не могли поколебать его советских убеждений.

Начиная с двадцатых годов прошлого века литература, как и критика, воспринимались в советской России как фронт идеологической войны  коммунистических идей со всем прочим миром, миром прошлого – буржуазным идеализмом-гуманизмом, религией. Многие литераторы были, сознавали себя, как те же солдаты на поле боя - со своим четким строем, своим командованием. Были «наши» и «чужие», были «свои» и «враги». Так учила партия. Многие критикуют отца за то, что дал отрицательный отзыв на книгу Марины Цветаевой. Почему он не принимал стихов Цветаевой, хотя не мог не видеть, будучи тонким знатоком поэзии, ее величины как поэта? Видимо потому, что Цветаева была «на той стороне». С точки зрения идеологии, что она могла дать для воспитания советских людей?

А вот Сергей Есенин, как большой и истинно народный поэт по его мнению мог дать очень много. И на протяжении многих лет отец пытался пробить фактический запрет на публикацию его книг. Писал многочисленные письма и обращения к литературным и идеологическим начальникам. С 1953 книги поэта начали издаваться и к 1961 г. было издано пятитомное собрание сочинений поэта (тираж 500 000!) со вступительной К.Зелинского. 

На длительный период становление национальных литератур занимало почти все поле его деятельности. Как он сам замечал, это было счастливым сочетанием академической науки с живой материей развивающейся культуры. Это позволило, наконец, отвлечься от идеологического фронта,  окопы которого уже давно его тяготили. Многие народности получили в этот период свою письменность и, казалось, идет рождение многонациональной советской культуры. Бурная переводческая активность в 30-е и 40-е годы, когда этим в том числе занимались выдающиеся фигуры – Б.Пастернак, А.Ахматова, С.Маршак, Н.Тихонов, С.Липкин явили новому читателю множество примеров замечательного народного творчества. По большей части, это была классика – грузинская, армянская, азербайджанская, персидская, некоторых народов Северного Кавказа, т.е. литератур имеющих многовековую традицию. В то же время появились первые произведения на новых для литературы языках – казахской, киргизской, абхазской, аварской и др., и этот процесс развивался лавинообразно вплоть до распада СССР. К сожалению, все это происходило под прессом партийной идеологии, по рецептам «социалистического реализма». Новые национальные литературы нужны были не сами по себе, а как доказательство расцвета советской культуры. Все рухнуло как карточный домик, но он, к счастью, этого уже не увидел.   

Я вовсе не хочу создать впечатление, что отец был не знающим сомнений, бескомпромиссным борцом за советские идеи. Он был советским человеком. И в то же время, не лишенным сомнений.

 Мне хотелось проверить себя, потому что все усиливающееся настроение самокритической переоценки всего того, что я писал и пишу, так преследует меня, что иногда мешает не только напечатать, но даже показать написанное из-за ощущения, что написано плохо, не глубоко. Как говорил мой покойный друг Эдуард Багрицкий: «Приходит время зрелости суровой, я пух теряю, как петух здоровый». Поздно, но приходит! Впрочем, я давно убедился в том, что это настроение излишней самокритики до добра не доведет. Большинству людей присуща противоположная сила самоутверждения и готовность защищать и утверждать каждый шаг своей жизни как единственно правильный шаг.

…А мне всегда кажется, сколько плохих статей я написал, еще недавно как много «даров» своей души я бросил мимо и сколько впустую было истрачено дней! Впустую в отношении самого себя и по отношению к тому великому делу, за которое борется весь наш народ… (Парадокс о критике)

 

В 60 гг., когда писались последние, итоговые работы отца, с каким настроением создавались они? Мне все слышится в них этот мотив мечты о коммунистическом завтра и представление о нем (а точнее – вера), как о мире гармонии человеческого развития (напр. «Камо грядеши?»). Позади – сталинское страшное и жестокое вчера, а настоящее – не более, чем брежневское бездушное сегодня. Неужели только «дежурное вдохновение» двигало тогда его пером? Нет, думается мне. Это все она, прекрасная возлюбленная молодости, недосягаемая богиня коммунизма. И он вновь искал дороги к ней. Если не через революцию, то, возможно, через развитие науки – математики, физики, кибернетики? Путь к гармонии коммунистического общества через гармонию человеческого развития? Через торжество разума, иначе говоря? Мне кажется, именно поэтому, возвращаясь к этим идеям своей конструктивистской молодости на совершенно другом уже витке спирали, он так живо интересовался наукой, ее последними достижениями в самых разных областях, внимательно читал все, что выходило по футурологии (Станислав Лем, Артур Кларк, тот же Норберт Винер). Он верил, что чем глубже будет утверждаться новое общество, чем ближе мы будем к коммунизму, тем ощутимее будет потребность в многосторонности душевной жизни. Диктат политики, идеологии закончится. И люди, особенно молодежь, будут повсюду искать себе поэтическое оборудование души. Он писал что если в  30-х годах заново возвратились Пушкин, Лермонтов, Тютчев, то в 60-х к нам по-новому возвратятся Ахматова, Пастернак, Заболоцкий. И они возвратились.

 

Мне бы хотелось знать, что бы отец включил в такой сборник, что бы он выделил из всего им написанного как наиболее ценное. Здесь это вынужден делать я, и, перечитывая многие его работы, старался представить его оценку, что бы он посчитал важным. О каких-то работах он вспоминал с сожалением, как о напрасно потраченных усилиях. И таких было немало – об этом он сам пишет в своей автобиографической повести. Сколько вообще было потрачено усилий и творческих жизней его поколения на доказательства  торжества «социалистического реализма» в литературе? Подумать страшно.

Что-то было сделано напрасно, и не только литературных трудов, но и поступков, -как с выступлением на собрании писателей против Пастернака например, о чем он впоследствии искренне сожалел. В конце литературного и жизненного пути вернулись все подлинные, ненадуманные гуманистические ценности, что шли из «старого мира». Сострадание, милосердие, самоценность человеческой жизни и души. Все это долгое время отрицалось логикой «борьбы за», борьбы против, партийной идеологией и т.п. И очень многие писатели в начале шестидесятых годов все еще продолжали гнуть ту же линию, все еще считая литературу орудием борьбы. Настолько привыкли они жить в этой системе понятий, не мыслили, да и не хотели ничего другого. Переосмысление своего пути и  признание своих ошибок – не на собраниях литераторов – ставшее на все эти годы уже привычным, нечто вроде игры или ритуала, а для себя, раскаяние, дано было немногим. Явление, восстановление подлинных мерил возможно было только для тех, кто способен был взглянуть на себя, на свою эпоху со стороны, оглянувшись назад. Не случайно отец приводит об этом слова Пушкина

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю...

 

В этот сборник я отобрал то, что мне показалось, отобрал бы и автор. Есть только одна большая работа, может быть, главная, которая сюда не включена – это книга о конструктивизме «Поэзия как смысл» (1929 г.) Но это книга, и она будет переиздана отдельно. Большинство текстов уже были где-то опубликованы, за исключением автобиографической повести – она печатается впервые по машинописной копии из архива К.Л.Зелинского в РГАЛИ. Однако, почти все изданное когда-то, особенно в двадцатые годы, сейчас труднодоступно для читателя.

Я так же взял на себя смелость внести небольшие сокращения и правки. Сокращения касаются ссылок на съезды КПСС и некоторые цитаты из классиков марксизма-ленинизма. Эти цитаты носили, конечно же, ритуальный характер, и не добавляют ничего нового к логике изложения. Сокращения касаются повторов в разных частях книги, как, например было в сходных эпизодах из воспоминаний о Маяковском и в автобиографической повести. В остальном все оставлено без изменений, с сохранением орфографии того времени и авторской пунктуации.

 

Из письма К.Зелинского А.Ахматовой 1961 г:

На днях я с наслаждением прочел Ваш томик избранных стихов, вышедший в «Библиотеке Советской поэзии». Я наслаждался прозрачной звонкостью стиха и незащищенной человечностью. Ведь поэт раскрывающий себя тем самым становится беззащитным. В этой книге стихи собраны за пол века. И какие пол века! Ваша Россия и моя Россия потрясенная невиданными бурями. В эти пол века прошла и вся моя сознательная жизнь. Я видел то, что видели и Вы. Мне иногда кажется, что я прожил несколько жизней за это время. И не знаю, какие из этих жизней были правильные или неправильные…

 

Может быть, на этот вопрос поможет вам ответить этот сборник.

 

Александр Зелинский

 


 [П1]БОД (“Банк общественного доверия»), май 1929 г. цит по машинописной копии (РГАЛИ ф. 1604)

 [П2]«На новой дороге», Лит. газета 19 октября 1930 г.