Смеляков

 ЯР. СМЕЛЯКОВ

Молодой неизвестный человек, Он отпраздновал сегодня два­дцать лет...

«Пат Виллоугби». Б. Лапин

Молодой неизвестный человек выпускает свою первую книжку стихов. Книжка небольшая—в ней всего один­надцать стихотворений. Человек «не богат, не знаменит».

 

Он рабочий, печатник. И в любой стране это осталось бы личным делом автора. А эти дела, как Шильонский узник, топчутся все по той же выбитой дороге. О, как она знакома! Работа — у хозяина, улица — у полисмена, хлеб — у лавочника и досуг — у безработного. Впрочем, остается еще любовь. Возлюбленной можно писать стихи. Но это уже решительно — личное дело каждого.

Но молодой неизвестный человек вырос в Стране сове­тов, где все наоборот, где хозяин — сама работа и лю­бовь... любовь, представьте, тоже с долей умственной работы, потому что она призвана не выключать тебя из действительности, а дает мозгу новый материал для раз­мышлений хотя бы о диалектических противоречиях са­мой действительности. Этот человек никогда не видал и не помнит всего того душного, безвыходного, грязного, лицемерного, жестокого и жалкого, что в совокупности мы называем царизмом и капитализмом, старой Россией. Этот человек научился читать уже по новой орфографии, видел глобус уже с красным пятном СССР, заполнился совсем необычными интересами, он вырос в высокой ди­дактике наших лозунгов, в мужественном климате борьбы за социализм. Словом, это совсем, совсем новый человек.

И как было бы интересно, если бы был изобретен экран, на который можно было бы отбросить свечение мозга такого человека. Впрочем, этот экран может заменить нам книжка стихов. В исторической тяжбе между капи­тализмом и социализмом она может заменить в иных слу­чаях штабное донесение о том, что случилось, ну, хотя бьг—в головах.

Книжка Смелякова интересна не только этой своей документальной стороной. Книжка эта обещаю­щая. Об этих стихах хочется говорить. В них есть на­стоящая поэзия. И названа книжка в упор — «Работа и любовь».

Ну ясно же, он еще молодой человек. Любовь это еще очень важно. Ему надо «звезды понимать и девушек любить» И вместе с тем он живет в серьезной стране. Он должен все согласовать и увязать. И вот даже книжка стихов открывается разделом в одно стихотворение, разделом, которое хотя без эпитета, но называется «Линия». Стихотворение «Весна в милиции» декламирует:

И радуюсь, когда слова,

когда моя строка

и зеленеют, как трава,

и душат кулака.

Это до такой степени правильно, что не присоединиться к этому тезису можно было бы только из снобизма Но и не хитро будет прямо проголосовать тезис без обсуждения. Его прямолинейность, как пушок наивности на крепких щеках, рисует некий характер или облик. Чего? Человека, класса, страны?

Вот на этот вопрос уж не так просто ответить. И того, и другого, и третьего. В книжке Смелякова есть черты, уже характеризующие его как творческую индивидуаль­ность, и есть нечто, идущее от стиля всей нашей работы, отношения к жизни, бытового уклада и т. д.

Смотрите: стоят

Чернобровые ночи,

На стенах цветут

Молодые плакаты.

Все это мое.

И я очень и очень

Веселый и бодрый,

Смешной и богатый

Сказано на редкость точно. Вот именно: и веселый и вместе с тем смешной. Так много смешного в своей еще немного неуклюжей юности. Богатый чувством хозяина мира. Бедный для зрения своей счастливой бодростью, позлащающей всю действительность.

Что это — серьезно или смешно? Но каждое стихотво­рение Смелякова похоже на идеологическую формулу, открываемую одним и гем же ключом. Этот ключ — политическое, я бы сказал, деловито-политическое разреше­ние вопросов. Что такое числа?

По карте земли, по дорогам и тропам

Числа идут боевым агитпропом

 

Смех. Что такое смех? Можно смеяться по-разному. Важно «бросить в буржуеву морду камень реконструктивного смеха».

Или например страх. «Мальчишкой я был незаметен рус и с детства привык молчать». Страх — это вид классового угнетения раньше. А теперь, теперь... <»я стану сжимая в надежных руках бесстрашие нашего класса»).

На все есть точка зрения. Просто парень все пони­мает. Вот, например, умирает их бригадир в цеху. Нужный человек. Хороший человек. Конечно, это тяжело горестно для всех ребят. Но... «ты жизнь свою не потерял гуляя и трубя».

Твой опыт множится на нас

И двигает вперед.

И целый цех и целый класс

На всей земле живет.

Сельвинский говорил в «Улялаевщине»: «Смерть есть выход в любом положении, но положение, где выхода нет». Лично, понятно, нет: человек, увы, умер. Но, ока­зывается, выход общественный есть: Смеляков нашел его для своего героя: «Твой опыт множится на нас», «мы име­нем твоим свою бригаду назовем...»

Возьмите любое стихотворение из одиннадцати — и нигде Смеляков не уступит вам права сделать выводы самому, и нигде сам он не захочет остаться нейтральным. Вот «Дождь». Дождь, «веселый и крепкий, веснущатый дождь». Трое под железным навесом. Бухгалтер говорит: «На­стоящий осенний», влюбленный сказал: «весенний», кол­хозник сказал: «настоящий колхозный».

И—самое главное—он не нейтрален,

Высокий и твердый, веснущатый дождь.

Понимаете, на все есть точка зрения. Даже стихотво­рение есть такое — «Точка зрения». Художник рисовал пейзаж. Парню не понравилось: «Вы не увидали человека и того, что новая страна изменяет тихие пейзажи». Но, вы думаете, он перечеркнул пейзаж подобно кри­тику, которому не жалко? Он по-хозяйски подошел:

Я хочу, чтобы, в моей работе

сочеталась бы горячка парня

с мастерством художника, который

все-таки умеет рисовать.

Спокойствие. Легкая ирония. Выдержка. Уверенность — наша возьмет. Даже в любви, даже в любви «горячка парня» не теряет нужной головы. В любви, как известно, нужна любимая. Так вот она не его. Она жена крупного спеца. Любимая лежит на монументальной кро­вати. «И рядом храпит мужчина, наполненный теплой кровью». Спец «купил» жену в голодные годы. Он спе­ленал ей ноги юбками и чулками». Но ведь она люби­мая. А любимая должна быть моей. И, между прочим, для этого он работает тоже. «И чтобы любовь не отстала от роста Страны советов, я стал над свинцом реала» и т. д. Но мало того. Не только он сам приближает своей работой миг их любви:

И муж твой, сидящий в Главкоже,

садящийся в автомобиль,

работой своей поможет

твоей и моей любви.

Эта деловитость заходит так далеко, что начинает вы­зывать уже подозрение. Влюбленный парень готов дожи­даться, пока муж возлюбленной, работая над пятилеткой, подготовит свое собственное упразднение. Откуда, в са­мом деле, такая рассчитанная трезвость? И почему ею так непринужденно играет молодой лирик? И вот вам начинает казаться, что это действительно игра, что, мо­жет быть, над вами автор слегка иронизирует. Ирони­зирует над бытовым расписанием вашего мышления при­вычной линейной укладкой его в лозунги.

И да, и нет. И да, и нет. И вот тут-то мы встречаемся с главной особенностью стихов Смелякова, что социально придает им такую свежесть, что поэтически составляет их прелесть. Я бы даже готов сказать — очаровательность, если бы они принадлежали Вере Инбер, а не рабочему - ударнику.

Когда пишет Смеляков, «что вот природа не у дел и мокнет под дождем», то никакой укрытой насмешки, как всегда у Заболоцкого, у Смелякова нет. Когда Смеляков из всего извлекает четкий политический вывод то никакого иронизирования у Смелякова над этим нет. Смеляков, действительно, прежде всего политически мыс­лящий человек. Это его существо. И не его лично. Это существо нашей передовой рабочей молодежи. Воздух классовой борьбы, классовой солидарности, борьбы за социализм — вот что впитали легкие Смелякова. Огромное чувство классовой ответственности, важности целей за которые боремся мы все, это свидетельство общего уровня политического сознания рабочего класса в нашей стране Слова о пятилетке слетают у Смелякова не потому что он их прочел на «молодых плакатах» в своем цеху, но по­тому, что пятилетка это трудовой быт наш, содержание миллионов жизней трудящихся. Все это так естественно, что показалось бы странным, если бы было наоборот.

И вот потому, что это вошло в быт, что это все свое, родное близкое, ведомое вдоль и поперек, — это иногда становится и материалом... рабочей шутки. Так же как рабочие во время работы «звонят» и подшучивают над бытовым сочинительством жизни, так же они могут и взъерошить подмигиванием гладкую причесанность газетных формул. Однако попробуй над этим кто-нибудь по­смеяться со стороны. Вам покажут, где раки зимуют. Хо­рошо изображена эта черта рабочего советского быта в повести другого талантливого рабочего писателя А. Мит­рофанова — «Июнь-июль».

Если выражаться философским языком, то содержание начинает как бы отрицать свою бытовую форму, поскольку последняя грозит стать штампом. Вот эта любовная иро­ния над близким и своим и окутывает стихи Смелякова «паутинкой симпатий».

Я делаюсь бригадиром

и утром, сломав колено,

стреляю в районном тире

в районного Чемберлена.

Если иное у Смелякова вы могли воспринять как мо­лодую неуклюжесть нашего века, то здесь вы видите, что Смеляков умеет понять ее иначе и дает совсем тон­кий рисунок. Этот «районный Чемберлен» с большим внутренним тактом вскрывает то двойное освещение, то, как, у нас выражаются, «преодоление эмпиризма», которое преимущество лирики Смелякова Особенно удачно в этом смысле стихотворение «Над Москвой летят дирижабли», пожалуй, лучшее стихотворение сборника. Мать — у плиты. «Они иссушены,, твои последние лета». Да жизнь трудна, и только улыбкой над ней же самой можно скрасить ее. И тут еще приходит сборщик.

 

 

Сорвал на миг и дребезжа:

«Гоните рубль на дирижабль».

И вот дирижабль вдруг взвивается, растет над бытом, становится живой мечтой пятилетки. Тогда хозяйка как можно проще, голосом резким, спеша и дрожа, волнуясь, скажет: «Товарищ сборщик, это прекрасно, когда ди­рижабль».

И от большой, от развернутой жалости

дрогнут короткие кончики губ:

«Товарищ сборщик!

Возьмите, пожалуйста,

первым рублем мой последний рубль».

Сравните это, допустим, с Жаровым (из стихотворения «О тех, кому пятнадцать лет»):

«По воле Октября затих,

Смят голос

Кровососных сотен.

Скулят еще

Отребья их

Из-под парижских подворотен» [U1] ,

И если в этом же стихотвореньи Жарова вы встретите августовский день, подобный «червонно-солнечной лю­стре», городовых, которые «цвели во всей своей красе», «взорванную мглу столетий» и даже такое редкое соче­тание явлений природы, как «закат пылал и месяц плыл», то изобразительные средства Смелякова рядом с «крово­сосными сотнями» действительно будут громадным шагом вперед для пролетарской поэзии.

Однако надо правильно понять не только свои силь­ные, но и слабые стороны, чтобы развиваться дальше. И у Смелякова есть эти слабости. И я не вижу пока ни­чего страшного в том, что у Смелякова, как наметка в новом платье, проглядывают то там, то. здесь инто­нации знакомых поэтов. То Маяковского («слеза, мед­ленная, как трактор»), то Пастернака («Дождь»), то Веры Инбер («Вор», «Дирижабль»), то Луговского. Что строфика у Смелякова строится под непосредственным влиянием Багрицкого. Ведь в конце концов мы же имеем дело с первым десятком стихотворений начинающего поэта. А ведь даже самые крупные поэты не были свободны в своих первых опытах от подражаний. Напротив, я бы даже сказал, что Смеляков очень удачно приспосабли­вает к своему делу поэтическую культуру современности. Так что хочешь сравнить: пролетариат тоже заказывает оборудование для новостроек сразу у нескольких фирм.

Слабое место у Смелякова — это недостаточная глубина его лирической мысли (в чем может сказываться, впро­чем, поправимый недостаток общей культуры). Литера­турно, в поэзии это выражается прежде всего в эпитете, в отсутствии внутренних красок. Общий рисунок, и ча­сто тонкий рисунок, есть. А отдельные части смазаны, художественно недодуманы, не проанализированы. В эпи­тете, в слове-определении выразительней всего сказы­ваются сила и глубина мысли. Эпитет — это очень важная вещь. Александр Веселовский, оставивший науке замечательное исследование по истории эпитета, писал: «Верно одно, что чем подробнее и раздельнее становится наше знание природы и жизни, тем шире игра психических соответствий и разнообразная суггестивность эпитета; что если в творчестве мифа человек проектировал себя в при­роду, оживляя ее собой, то с нарастающим обособлением личности она стала искать элементов самоанализа в при­роде, очищенной от антропоморфизма, перенося ее внутрь себя, и это искание отразилось в новой веренице эпитетов» («Из истории эпитета», СПБ, 1913 г., Собр. соч.).

Вот этой «игры психических соответствий» у Смеля­кова нет или очень мало. Редко встретишь у него «играю­щий», сильный эпитет (как «районный Чемберлен»), чаще они ничего не говорят, как «невозможные губы» или «большой, как весна», «веселая тарелка» и т. д.

Когда Луговской пишет:

Невозможные силы весны

поднимались по жилам...

(из книги «Большевикам пустыни и весны»), то это укладывается в приподнятую патетику его стиля, хотя тоже с моей точки зрения, плохо. У Смелякова же «невоз­можные губы» звучат только декламацией.

Наконец, в самом «эпитетовании» действительности, если так можно выразиться, у Смелякова скрыта опас­ность ее лакировки, улыбчато-смягченного ее восприятия. Мягкая ирония ведь не всегда годится для того, чтобы выразить отношение пролетария к миру, людям и внеш­ним событиям. Например, о воре, влезшем ночью в квар­тиру, Смеляков пишет:

Вы ходите ночью, смешны и нежны...

Это звучало бы не плохо для характеристики движений вора в чужой комнате, но психологически, социально это легко, неглубоко. «Нежный» вор тут явно переигран так же, как переигрывают розово-веселые эпитеты, если они превращаются из признака хорошего настроения ав­тора уже в принципиальный взгляд на вещи: и тут-как-тут рождается литературный штамп. В манере Смелякова, именно благодаря ее сравнительной неглубокости, таится эта совершенно реальная опасность. Вот пример. Недавно я прочитал в «Литгазете» (№ 54, 1932 г.) стихотворение тоже начинающего поэта Евг.Долматовского — «Кар­тошка». Не успел еще Смеляков сам как следует опе­риться, а у Долматовского уже налицо все те же перышки. Тут и легкая ирония, и старый товарищ, и молодые дев­чата, и та же формула «любовь не картошка, но надо картошку сделать любовью», и, наконец, все те же эпи­теты:

Розовый суп

Золотится немножко,

Его разливают

 Спокойно и ловко.

Ребята берут в перерыве ложки:

Под лампой сидят

В комбинатской столовке,

Купаются в супе

Веселые ложки... [1]

У Смелякова (в «Воре») вы «едите из этих веселых тарелок», у Долматовского уже и ложки повеселели, вот-вот и луна скорчит добродушную мину, и ребята пойдут откалывать трепака, благо «пономарь Сергеевич и вся деревня Сергеевна».

Поэзия есть все-таки мысль — это явление нашего со­знания, и сила ее всегда будет в силе вложенного в нее чувства, в глубине понимания действительности[U2] .

А может быть (и так вероятно), молодости не только мир в целом, но и часть его, как суп в столовой, кажется розовым. Но литература есть зрелость в отношении мо­лодости так же, как она же есть юность по отношению к человеческой старости. Литературно Смеляков — новобранец социализма, и смешно было бы упрекать его в возрасте. Также нет особой нужды останавливаться на том, что поэты между собой называют «неровностями». Одно стихотворение более удачно, другое — менее, одна строка — более, другая — менее. Не надо преувеличивать литературного значения первого десятка стихов молодого поэта. Нам важно было выделить лишь принципиальное. Оно может пригодиться и целой плеяде растущих моло­дых поэтов.

- А еще важнее было заметить в Смелякове черты новой социальной психологии. Когда-то (когда стали появляться первые книжки рабочих поэтов, в 1922 году) Асеев пи­сал:

Я хочу тебя услышать, Гастев,

Больше, чем кого из остальных.

Я понимаю Асеева. Так жадно глядим мы все в глаза друг друга. Мы ищем новых людей. Нет, не «жить торо­пимся и чувствовать спешим», но привычка смотреть из окопов выработала в нас пристальность зрения. И мы хотим его лучевым освещением облегчить образова­ние новых клеточек. Один большой поэт сказал мне как-то:

—Вы хотите, чтобы мы жили так, как будто нам уже сто лет, забывая о том, что и колхозам-то всего два-три года, а вы уже ищете над этим «надстроек». Это гипноз. И мы все еще там, в государственно покинутом нами мире.

Конечно, старое входит в новое. Но и новое входит в старое — назад, в историю, к Марксу, рабочему дви­жению и даже «Государству солнца». И вся истина лишь в том, чтобы старое служило новому, а не наоборот.

Смеляковы все на свете — от любви до литературы — готовы «присобачить» к новому. И он весел, действитель­но, помимо литературного наигрыша, по-юнцовски весел, со всей угловатой наивностью молодого века. Он даже не сам победитель. Он уже сын победителя. Он второе поколение. И обращен лицом туда, «куда вторая пятилет­ка протягивает тезисы души».

Нет, не только государственно покинули мы старый мир, но полтора десятилетия социализма образовали та­кое огромное вихревое движение во всем мире, такую «воронку» в новое, куда вовлечены миллионы челове­ческих сознаний, преобразуемых всей практикой нашей борьбы в то, что мы ищем назвать — новым человеком — что мы сами не замечаем, как далеко этот последний вошел в нас всех.



 


 [U1]Слова эти вложены Жаровым в уста пионера. Но риторическая метафора, которая там по замыслу автора должна быть ирониче­ской, неотличима от обычных изобразительных средств его поэзии

 [U2]Что эпитет «веселый» годится всякому, видно хотя бы и на при­мере Антокольского (книга «Действующие лица»). У Антокольского тоже сказано: «На торфе построен,на топи,социалистический мир...»

И тощий народец веселый

Несет на заре топоры...

Тощи, но веселы. Не густо!