А.К.Зелинский. О трудностях понимания прошлого

Литературная и человеческая биография Корнелия Зелинского: взгляд из XXI века на век XX-й

Литературная и человеческая биография Корнелия Зелинского: взгляд из XXI века на век XX-й. Заметки на полях статей о К.Зелинском

 

Жизнь моего отца, Корнелия Зелинского, от наших дней отделяет не одна даже, а несколько эпох: революционные 20-е годы, сталинский каземат 30-х гг, Вторая мировая война, оттепель, тихое увядание брежневской поры, закончившееся распадом и советской страны и самого ее образа жизни. Все они были отмечены заметными изменениями системы ценностей.

Отец умер в 1970 году. Освобождение колоний и национально-освободительные движения, борьба за мир во всем мире, социалистический лагерь, полеты на Луну – все эти реалии того времени сейчас мало кто помнит. Глобализация и демократия, права сексуальных меньшинств и политкорректность, мультикультурализм и угроза исламского терроризма, пост-индустриализация и эра интернета  – вот что волнует людей в начавшемся XXI веке. Здесь не место обсуждать это по существу. Я привел всем известные примеры просто как самые наглядные из случившегося за последние 30-40 лет. То, что часто воспринимается нами как нечто само собой разумеющееся, всего лишь одно поколение назад либо просто не существовало, либо было на периферии общественного внимания.

Восприятие того времени, в котором жил отец, для современного читателя очень затруднено. Из жизни давно ушли реалии прошлого – из общественной, и частной, и бытовой, ткань ее распалась. Практически не осталось тех, кто может это помнить. Мы вновь собираем это время по крупицам – письмам, мемуарам, статьям, книгам и газетам. Понимание эпохи, даже такой исторически недавней, дается нелегко. Историки и исследователи здесь не исключение. Читая, что пишется в наше время об отце и его эпохе, я бы хотел видеть у авторов стремление к объективности и желание разобраться в его литературной и человеческой судьбе. Но чаще сталкиваешься с другим. Например, иные историки по законам драматургии выстраивают образ отрицательного героя и уж потом под него подверстывают нужные фрагменты. Обычно в ход идут мемуары неблагожелателей. Сталкиваешься и с тем, что, домысливая эпизоды биографии, автор вкладывает в такого антигероя часть себя, поскольку он просто не в состоянии понять мотивацию человека, о котором пишет. Получается не обличение, а самообнажение. Читать такое и неудобно и стыдно за автора.

Так что же выходит, Зелинский только лишь кругом оклеветан? Я не судья отцу своему. В одной из своих последних работ, автобиографии, написанной на склоне лет, он сам дает оценки некоторым своим поступкам. Эта не пошедшая тогда в печать повесть, «На литературной дороге» была написана в оттепельные, но все же в советские годы. Так что в ней не могло быть сказано все. Он пишет о том, о чем сожалеет, о том, чего стыдится. Это были пережитые им горькие, но необходимые строки. Все это можно сегодня прочесть и в его напечатанных в последние годы книгах и здесь, на сайте. Он совершал ошибки, по его собственному признанию, но это были ошибки литературные. Вспомним, что жил он в эпоху всеобщих доносов. Наверное, для антигероя, каким его изображают, было бы естественно этим широко пользоваться, «шагать по трупам врагов». Тогда этим занимались многие литераторы, плодя доносы как печатные, так и тайные.  Вместо этого в годы, начиная с 1934 и до самой смерти Сталина, т.е. почти на двадцать лет он устранился от словесных баталий, не публиковал книг, ограничиваясь малозаметными статьями, предисловиями (как напр. к первому сборнику А.С.Грина), внутренними рецензиями.

Есть два эпизода, которые, которые в одном и том же изложении кочуют из издания в издание, с сайта на сайт, так что уже и имя Зелинского без упоминания их себе представить невозможно.

Первый – это отзыв на сборник стихов Марины Цветаевой,  составленный ею из написанного по большей части в эмиграции, который готовился к печати в издательстве Гослитиздат осенью 1940 года. Пишут, что «подлая» рецензия была резко отрицательной и полна таких оскорбительных для поэта выражений, что ей решились прочесть только заключение. Он – этот отзыв – полностью здесь на сайте опубликован, и каждый может судить, насколько он оскорбителен. Сама же М.И.  в дневниковых записях пишет, что в издательстве ее книга была «зарезана» формулировкой Зелинского «формализм». Далее делается вывод о том, что «этот отзыв закрыл Цветаевой возможность печататься в СССР». Что в свою очередь привело к глубокой депрессии и, в конечном счете, - трагической гибели поэта. Картина на первый взгляд довольно убедительная, особенно если смотреть на все это из далекого далека. Но при ближайшем рассмотрении все может оказаться и не совсем так.

Начну с отзыва. Любую намечавшуюся к изданию книгу издательство направляло на отзыв минимум трем рецензентам (иногда больше). Таков был порядок. Следовательно, помимо Зелинского должны были быть написаны еще два отзыва. Отзывы, заказанные издательством, там и хранились, и автор с ними ознакомиться не мог. Таков опять же был порядок. В век интернета, возможно, такую секретность читатель не поймет. Но эпохи-то – разные. Кто был автором тех двух (или трех) других рецензий и какие были выводы – доподлинно мы вероятно не узнаем никогда. По некоторым догадкам  (М.Белкиной) одним из них мог был Л.И.Тимофеев и некто Мартынов, если  только он не был ее предполагаемым редактором.  Из того факта, что книга была отвергнута издательством сразу же (рукопись тогда не отдали, но дополнительных отзывов не потребовалось), можно заключить, что рецензенты в своих рекомендациях были единодушны. А откуда М.И. и ее знакомые могли узнать о рецензии Зелинского? Может быть … от него самого и узнали. Поскольку в то время он часто общался с ними и помогал Муру (Г.Эфрону), как тот сам упоминает в своем дневнике. Георгий Эфрон также пишет и о том, что согласен с Зелинским, что такие стихи не могут быть напечатаны в СССР. Для него было очевидно, что Зелинский – не какой-то враг Цветаевых, но что другого он и не мог написать. Я лично думаю, что писал он вполне искренне. Как человек глубоко понимающий поэзию, он не мог не видеть величины Цветаевой как поэта. Но отец, как и многие вокруг него, воспринимал идеологию как линию фронта,  литературу - как оружие в сражении нового мира со старым, отжившим. Задача советской литературы была прежде всего в мобилизации на борьбу, на войну со старым. Чему же по этой логике могла научить такая поэзия, к чему призывали такие стихи строителя нового коммунистического общества?

Здесь еще следует сказать о невольном впечатлении, что Зелинский представляется в этих выводах каким-то вершителем судеб. Будто бы от его слова и решения зависела судьба Цветаевой или, по крайней мере ее книги.  Получается, что если б он отозвался положительно и рекомендовал ее к печати, так ее бы и издали немедленно. Так ли это?

 Как мы знаем из истории нашего недавнего прошлого, у писателей существовала целая идеологическая вертикаль. И она начиналась от редактора издательства, литературного журнала или газеты и его непосредственного начальства и заканчивалась в идеологическом отделе ЦК КПСС. В процессе участвовали все: творческий союз СП СССР, его функционеры, его партийная организация, органы партии на местах (например Московский и Ленинградский обкомы), когда нужно подключали и «широкую общественность» - токарей, академиков, доярок, инженеров и учителей. Такая коллективная ответственность не исключала персональную. Кто именно принимал или мог принимать решения в 1940 году? Возможно, это был тогдашний руководитель издательства, старый большевик А.Копяткевич, пришедший в Гослит чуть ли не прямо из коллегии Верховного суда РСФСР. Но даже если допустить невозможное, что Копяткевич готов был поступиться партийными принципами ради высокой поэзии, то все равно остаются «высокие консультанты», функционеры и руководители СП СССР, главной задачей которых было не пропустить ничего идеологически вредного. Возможно, уже подзабыты имена А.А.Фадеева и, особенно, «всемогущего» В.П.Ставского (Генсека СП СССР, который, как считается, в 1938 г сыграл решающую роль в аресте другого поэта – О.Мандельштама). Кстати сказать, М.И. обращалась к Фадееву с пространной просьбой помочь с ее архивом и с жильем в Москве. Ответ был краток и холоден. Можно назвать и ведущих и влиятельнейших критиков той поры, стоявших «на страже». Все они активно выступали, печатались в главных газетах страны, таких как «Правда», «Известия» и под присмотром сверху создавали нужный идейный климат.  Среди них могли находиться и безвестные авторы тех других, не сохранившихся отзывов.

Это В.В.Ермилов, В.Я.Кирпотин, А.А.Сурков, и рангом пониже, В.О.Перцов, Л.А.Плоткин и др., многие из которых не стеснялись в выражениях, обличая классовых и идеологических врагов. Я имею в виду прямые призывы к уничтожению врага. Как бы мы сегодня сказали, экстремисты?

Уже кажется ясно, что Зелинский никак не мог повлиять в положительном смысле на издание книги Цветаевой. Но он и не отрицал ее поэзию огульно, целиком. Не верите – почитайте то самое заключение. Вместе с тем, он старался принять участие в том бедственном положении, в которое попала М.И. после возвращения из эмиграции (отсутствие постоянной работы, после ареста дочери и мужа – еще большая опала, клеймо «члена семьи изменника родины»). Об этом свидетельствует и Г.Эфрон в своем дневнике. Крах его надежд встроиться в новую жизнь, стать «советским человеком» вызывали в нем возрастающую отдаленность, отчужденость от матери, и возможно, были вызваны тем, что с каждым годом жизни в советской России он все глубже осознавал, в какой ад привезла его мать из Парижа. Последний отъезд-бегство, уже из Москвы, стал рефреном первого. В финальные месяцы их совместной жизни Мур не мог простить матери то, что насильно, против всех соображений здравого смысла («уговаривали втроем») она увезла его в Елабугу, предсказуемо оказавшейся кошмаром. М.И. просила прощения у сына. Но не получила его. Это было последней каплей.  Она стала больна, как сама пишет в предсмертной записке. Наверное, это и было главной причиной ее ухода.  Во всяком случае, такова оценка А.И.Цветаевой.

А кто же агитировал и призывал ее ехать и тем самым подготавливал такой трагический финал? Да самые близкие люди: муж Сергей Эфрон, дочь Ариадна, писавшие ей во Францию из СССР восторженные письма. И даже Б.Л.Пастернак на их встрече в Париже в июне 1935 г. (там проходил в это время конгресс писателей в защиту культуры). Б.Л. был искренен, конечно. Он и своего отца Л.О. уговаривал, да к счастью не уговорил вернуться. (А.Маргулев, «В молчаньи твоего ухода упрек невысказанный есть…» - Независимая газета. 2 марта 1993 г.). Все, кто вернулся, были уничтожены. Значит выходит и родные, и даже Пастернак могли быть причиной ее трагической судьбы? Да, могли, в каком-то смысле.  Так что же, они были злодеи? Не более, вероятно, чем Зелинский. В истории не так все однозначно, как хочется иным представить.

Второй эпизод – это собрание московских писателей 31 октября 1958 года с критикой Б.Л.Пастернака и его романа «Доктор Живаго». Собрание должно было одобрить уже ранее вынесенное решение Президиума правления Союза писателей СССР и других президиумов. И тема была не роман, не творческое обсуждение, а «поведение Б.Пастернака». Собрание проходило в Доме кино в Москве. Председательствовал С.С.Смирнов, который так это и сформулировал. Отец на нем выступил с критикой романа и позиции Пастернака. Выступали многие. В.А.Солоухин, Б.А.Слуцкий, С.А.Баруздин, Б.Н.Полевой, Л.Мартынов, Г.Николаева, Л.И.Ошанин, В.Герасимова, В.О.Перцов, С.А.Софронов, С.Антонов.

За несколько дней до упомянутого собрания, 25 октября 1958 года «Литгазета» в оперативном порядке поместила коллективное письмо редакции «Нового мира» (ежемесячный журнал), где объясняются мотивы, по которым редакция отвергла роман двумя годами раньше, в 1956 году. Письмо это называется «Провокационная вылазка международной реакции» и в нем  вскрывается вражеский смысл романа «Доктор Живаго» — мучения и гибель русской интеллигенции (символом которой сделан Живаго) вследствие Октябрьской революции. Передачей на Запад, - говорилось в письме, -  Пастернак вложил оружие в руки врагу, выбрал путь позора и проч. Его подписали А.Т.Твардовский и его зам А.Г.Дементьев, а также Е. Н. Герасимов,  С.Н.Голубов  Б.Г.Закс, Б.А.Лавренев, В.В.Овечкин, К.А.Федин.

А 31 октября Московская организация Союза писателей, вслед за правлением Союза писателей СССР потребовали высылки Пастернака из Советского Союза и лишения его советского гражданства. 

Ленинградская писательская организация совместила это мероприятие со своей отчетно-выборной конференцией  30-31 октября 1958 г (стенограмма РГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. д. 331), на которой 10 человек выступили с похожими на московские обвинениями. Пастернак был также упомянут как враг в резолюции собрания, за которую все присутствовавшие проголосовали единогласно, включая тех, кто не выступал, — например, Д.А. Гранина (в первый день собрания он был председателем), а также В.Г. Адмони, А.М.Володина, Ю.П.Германа, Г.С.Гора, К.В.Косцинского, Е.Г. Эткинда.

Выступали не только на таких собраниях. Например, (по свидетельству О.Ивинской – Ивинская О.В. Годы с Борисом Пастернаком: В плену времени. - М.: Либрис, 1992. с.272-273) И.Л.Сельвинский и В.Б.Шкловский, находясь в эти дни в Ялте, выступили в местной газете так: «Отрыв от писательского коллектива, от советского народа привел Пастернака в лагерь оголтелой империалистической реакции, на подачки которой он польстился…» («Курортная газета», 31 октября 1958 г. N 213).  В их биографии об этом эпизоде ничего нет, и я думаю, это правильно.

Почему я привожу столько имен? И среди них имена многих уважаемых и почитаемых людей, без которых эта советская литературная жизнь была бы уж совсем беспросветной и чьи имена впоследствии стали синонимом свободомыслия, личной порядочности и литературной честности. Потому что важно сейчас, сегодня представить себе  эти события, понять истинную меру и цену всех этих призывов. Иным читателям сегодня довольно трудно представить, как выглядела эта игра. Или это можно назвать обрядом. Прилюдно, на собрании говорили положенные  ритуальные фразы, а в личной жизни – совсем другое. И на общественной «сцене» люди могли яростно нападать друг на друга, а в частной жизни были и оставались друзьями. Не зная этого, трудно объяснить многие факты. Вот кто-то пишет (http://tsvetayevs.org/publications/publications_02_9.htm), что Зелинский в статье «Конец конструктивизма»  «за­од­но об­ру­гал и трёх сво­их быв­ших еди­но­мы­ш­лен­ни­ков – Илью Сель­вин­ско­го, Владимира Лу­гов­ско­го и Эдуарда Ба­г­риц­ко­го. И далее: «Из-за этой публикации конструктивисты в 1930 году стали объектом травли со стороны Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) и объявили о самороспуске».  На чем основаны эти фантазии? На незнании фактов, которые говорят о том, что в 1930 году наступило время коллективизации в литературе. Пришло осознание, что гибель литературная вполне может обернуться вполне реальной гибелью физической. Что конструктивисты, как и, скажем, «Перевал», ЛЕФ, другие творческие объединения, да и сам РАПП, были уже приговорены наверху и вскоре исчезли. А статья – статья была ритуальным самобичеванием и «ругань» в адрес своих литературных друзей была того же свойства. И все это понимали. Поэтому легко объяснить, что все они оставались друзьями еще много-много лет -  стоит только взглянуть на переписку. Но вернемся к этой кампании против Пастернака.

Игра игрой, да вот беда, она вторгается и в жизнь не понарошку. Вот Вяч.Иванов (Кома) отцу руки демонстративно прилюдно не подал. Тот обиделся и тоже обиду вынес прилюдно и сказал про Вяч.Иванова то, что говорить не следовало. Он сам об этом жалел потом, что тогда же написал его отцу и своему многолетнему другу Вс.Иванову письмо, где приносил извинения, но было, к сожалению, уже поздно.  Но что поделаешь?

Жалел ли Твардовский или Дементьев о том, что называли Пастернака врагом? Слуцкий, например, жалел, о чем есть свидетельства. Или Солоухин? Или Мартынов? Гранин? Эткинд? Герман? Володин? Я точно не знаю, но хочу вместе с вами верить, что да. Потому что это были ритуальные заклинания. Возможно, сыграло свою роль и то, что многими, недавними фронтовиками, противостояние советской идеологии Западу представлялось настоящей войной. Где кто не с нами, кто предал товарищей по окопу – тот и наш враг.    Они требовали высылки Пастернака из страны. Эта была очень мягкая мера наказания. Многие еще помнили совсем тогда недавние сталинские чистки, когда писатели призывали к «высшей мере социальной защиты» т.е. к казни врагов. И она заканчивалась реальной казнью. Такие письма в тридцатые годы приходилось подписывать очень многим светлым именам в истории нашей культуры.

Мне, как сыну, больно слышать упреки отцу в этих историях. Но я понимаю, что во многом они справедливы. Это были ошибки литературные, а в случае со Вяч.Вс.Ивановым и человеческие. Мне жаль, что  так было, что отец присоединился к хору гонителей больших поэтов, значения которых он не мог не понимать. Я не могу это одобрить. Но не могу согласиться и с тем, что сегодня его называют чуть ли не единственным врагом названных поэтов. Если он и выступал в этих эпизодах, к моему глубокому сожалению, как часть, как винтик идеологической машины, то он точно не был самой этой машиной устрашения идеологических противников и подавления мысли.

Но, слава Богу, его литературная деятельность не только из этих эпизодов состояла. Он прожил достаточно долгую и насыщенную событиями литературную жизнь.  Некоторые исследователи характеризуют его как успешного советского критика, важного литературного начальника, «номенклатуру» и т.п. В реальности он был успешным критиком, теоретиком литературного конструктивизма и важной фигурой в литературной жизни 20-х годов. Исходя из образа «номенклатурного литератора» логично было бы предположить, что он и далее разовьет успех и станет одним из главных идеологов родившегося в середине тридцатых годов социалистического реализма. Но факты говорят о другом. В начале 30-х он покаялся в грехах того же конструктивизма («Конец конструктивизма», «На новой дороге»), посыпал голову свою и соратников по движению ритуальным пеплом. Опасность была рядом (см. например статью в Известиях 18 сентября 1930 г. «Планы кулацких реставраторов», где имя отца стояло в одном ряду с уже арестованными людьми). Еще долго, в течение 20 лет его время от времени будут клеймить в печати как замаскировавшегося «злейшего врага советской литературы». Вместо карьеры литературного начальника он избрал род литературного затворничества и сосредоточился на второстепенных публикациях и внутренних рецензиях, а затем на академических занятиях. По сути это был сознательный отказ от творчества критика и литератора в том высоком герценовском смысле, как он его понимал. Занятия историей советской литературы, национальными литературами республик, входивших тогда в состав СССР, давали ему какой-то литературный заработок, но заменой творчества быть не могли. Только в конце жизни, уже в 60-х годах, подводя итоги, он вернулся к мыслям об искусстве критики и о литературе будущего.

Мне сложно назвать его литературную судьбу успешной. В том ли веке он родился? Страшное и жестокое время, в которое он жил, не позволило отцу до конца себя реализовать. Это было время ермиловых, а не Зелинского.

На этом сайте любой желающий разобраться найдет самые разнородные материалы – статьи, письма, воспоминания, критические отзывы, заметки и фотографии. У меня не было и нет желания выстраивать материалы, собранные здесь, как цепочку доказательств к мыслям и выводам, изложенным выше. Он задуман мной скорее как библиотека. Но, конечно, мне хотелось собрать все то, что помогает объективному взгляду на творчество и жизнь отца. Ярлык наклеить куда проще, чем разобраться. Понять и почувствовать время, в котором он жил, во всей его сложности, неоднозначности. Обрести в этой истории людей и литературы «стереоскопическое зрение», которое только и может почувствовать объемность этого мира. И тогда может быть удастся совместить в сознании все те противоречивые сигналы, которые идут оттуда, из ушедшего советского прошлого.

Александр Зелинский, 2018