Письмо к К.А.Федину 1968

В письме поддержан протест А.И.Солженицына против цензуры в его открытом письме 4 съезду писателей. Романы Солженицына "Раковый корпус", " В круге Первом" безусловно заслуживают публикации, хотя для последнего это, возможно, и преждевременно, "поскольку может раскрыть методы работы органов Госбезопасности". Факты и доводы, которые приводит Солженицын, может подтвердить и дополнить любой из писателей, в том числе, и автор. Запрет на публикацию произведений, перлюстрация, административное давление - это и его опыт. Литература понимается как еще один из методов политической пропаганды.

Литературный архив К.Л.Зелинского [машинописная копия]

[надпись рукой Зелинского] Копия письма К.Федину  Передано 15.3.68

Мичуринец

12 марта 1968 г.

Дорогой Константин Александрович!

Вопрос о цензуре приобретет такой характер, что по-моему да взывает к Вашему участшо или Вашему вмешательству. Очевидно необходим Ваш разговор с т.т.Брежневым» Сусловым или Демичевым. Цензурная поли­тика, есть часть литературной политики партии. За последнее время цен­зурный нажим на писателей очень усилился. Не пропускают то, что еще пять лет назад проходило свободно. Примеры? Их десятки и сотни. Не слу­чайно шумные аплодисменты, какими были встречены слова Олеся  Гон­чара на 17-м съезде писателей,  о людях с красными карандашами, которые подстерегают писателей на каждом шагу.  Именно эти слова, кажется, были выпущены в печати, вместе с громом аплодисментов, которые последовали за ними.

В.Катаев рассказывал мне с каким трупом пробирались сквозь цензуру его «Святой колодец» и «Трава забвения». Да что там Катаев. Подобное Вам могут рассказать десятки писателей.

Можно понять поэтому возмещение А.Солженицына, обратившегося со специальным письмом к с"езду писателей. Странно, что на с"езде никто даже об этом письме не упомянул. Получил это письмо и я в качестве одного из делегатов с"езда, я ответил Солженицыну тоже письмом, в кото­рое соглашался с его оценкой нашуй цензуры и с тем, что она явно злоу­потребляет своими правами. От этого страдают, главным образом талант­ливые писатели,

Я, конечно, предполагал, что письма у нас перлюстрируются,  да я и не делал секрета из своего письма в Рязань.  Но я не предполагал, что реакция будет столь грубой. Очевидно, мое письмо Солженицыну было доло­жено "наверх». Наверху оно не понравилось. И мне отказали в загранич­ном паспорте. Я должен был поехать в Югославию на академический симпо­зиум, посвященный 50-летию Советской власти. Я всячески готовился к этому симпозиуму. Написал специальный доклад, который тоже прошел все необходимые инстанции» 0 том, что  я исключен из советской делега­ции, я узнал за час до получения паспорта, рано утром. Предлог: ИМЛИ имени Горького, оказывается запоздал с ходатайством о моем выезде за­границу. А ведь мне уже 72 года.

То, что меня решили "наказать" именно таким образом, т.е. не выпус­тить заграницу, можно заключить из слов  М.Храпчешо, который недавно, случайно встретив меня, сказал: что чехи тоже очень заинтересованы

В моем приезде в Чехословакию, Вице-президент чехословацкой Академии наук дважды об этом писал в Академию наук ССОР. Но они /т.е.Отделение Литературы и языка/ этот вопрос не решают. В состав делегации в Юго­славию я был включен по предложению акад. В.В.Виноградова. Месяцадва-три спустя новый директор нашего Института поставил вопрос о необходимости уйти мне из Института Академии Наук,

После всего этого я решил перечитать все, что было арестовано Госбезопасностью у Солженицына. Мне удалось достать его рассказы, его оба романа /"Раковый корпус" и "В круге первом"/.  Я искренне не понимаю, почему нельзя печатать "Раковый корпус"? Разве все произве­дения должны быть об"ективными или оптимистическими и не могут быть произведения подернутые флером мрачности. Талант у Солженицына такой. Видит только темное и пишет только темными красками. Если, допустим, роман о Зэках /о заключенных/, работающих в некоем огороженном сек­ретном учреждении, которые должны построить аппарат по уловлению ин­дивидуальных признаков человеческого голоса /подобных отпечатку паль­цев/, если этот роман может быть преждевременно опубликован ввиду то­го, что он раскрывает секретные методы работы органов Госбезопасности - хотя я не вижу большой разницы между повестью "Один день Ивана Дени­совича" и романом «В круге первом» - то возможность опубликования «Ракового корпуса» у меня не вызывает никаких сомнений. Впрочем, я считаю возможным опубликовать и роман «В круге первом» тоже.

Кстати, оба эти произведения /особенно "Раковый корпус"/ слабее "Одного дня Ивана Денисовича" и публикация "Раково­го корпуса" рассеяла бы неосновательные ожидания каких-либо открове­ний от таланта Солженицына.  А.Солженицын  /я его совершенно не знаю и никогда не видел/, человек безусловно советский, ко очень омрачен­ный, глубоко обиженный тем, что ему пришлось перенять, и видящий мир только с грустной стороны.

Тут возникает вопрос о пределах допустимой критики нашей действи­тельности.

Мне кажется, что в этом вопросе, мы должны вернуться к тому, что говорил Ленин. Вернемся к подписанному Лениным декрету о печати, ко­торым закрывались буржуазные газеты. Этот декрет был подписан через три дня после октябрьской революции, т.е. 27 Октября 1917 года. В этом декрете ясно говорилось, что закрытию подлежат лишь органы прессы:

  1. Прививающие к открытому сопротивлению или неповиновению рабочему и крестьянскому правительству;
  2. Сеющие смуту путем явно-клеветнического извращения Фактов.
  3. Призывающие к деяниям явно преступного, т.е. уголовно наказуемого характера. /Собрание узаконения и распоряжения рабоче-крестьян­ского правительства, 1917г. № 1 стр. 6/.

17 ноября 1917 года:  Ленин говорил на Заседании ЦК: «Мы должны уйти от свободы печати, зависящей от капитала. Этот вопрос имеет прин­ципиальное значение. Если мы идем к социальной революции мы не можем к бомбам Каледина прибавлять бомбы лжи» /Том 26, стр.253, 4-е издание собр.сочинений/. Наконец, в полном собрании сочинений В.И.Ленина, на­печатано письмо Ленина к Е.Варге, в котором сказано: "Нам нужна подлинная и правдивая информация, а правда не должна зависеть от того, кому она должна служить". /В.И.Леннн. Полное собр.сочинений т.54, стр.446/ Эти слова Ленина были впервые опубликованы через 45 лет после их написания.

Теперь я вас спрашиваю, кто из советских писателей, в том же чис­ле и злосчастный Солженицын клеветнически извращает такты? Кто зави­сит от капитала, получая субсидии из-за границы? Кто призывает откры­то к неповиновению Советской власти? Кто призывает к деяниям пре­ступно-уголовного характера?

Нет таких людей среди советских писателей. И это одно показывает как уклонилась наша цензура от директив В.И.Ленина.

Главлит сегодня является аппаратом, который функционально отража­ет всемалейшие изменения общей политики ЦК. Например, сегодня уже "не модно" говорить о культе личности Сталина. Сами слова "Культ личности" уже не встретите в нейтральных газетах. И это, может быть по­нятно.  Но зачем эта политика переносится на художественную литерату­ру? И в художественных произведениях, и в литературно-критических статьях - нельзя писать не о Сталине, не о культе личности. Во всяком случае лучше не писать.

У меня, например, 35 лет тому назад был написан очерк о встрече писателей со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, Кагановичем, Постышевым у Горького. Я присутствовал на этой встрече 26 декабря 1932 года. В свое время публикации этого очерка - за что очень ратовали Фадеев, Сейфулнна и многие писатели, присутствовавшие на этой встрече - вос­препятствовал И.В.Сталин. Очерк был одобрен Г,Александровым, бывшим заведующим Отделом пропаганды и агитации, В прошлом году я послал этот очерк Л,И.Брежневу. В ЦК мне ответили, что очерк 35-летней давнос­ти публиковать несвоевременно. Спрашивается, когда же будет своевременно? Если некоторые письма Ленина, вообще ленинские документы, публику­ются через 40-50 лет. У меня, по крайней мере, лежат неопубликованными 70-80 печатных листов различных исследований, очерков, статей и т.п. Среди них воспоминания о писателях, «История советской литературы», написанная к 20-летию Советской власти. Эта "История" писалась еще по инициативе Алексея Максимовича Горького. Пока я писал, герои мои изы­мались и превращались во врагов народа. В Гослитиздате рукопись "Исто­рии" была прочтена и принята, но, увы, в 1937-38 г. г. эта книга выйти уже не смогла. Прошли годы и она устарела. Да что там «История совет­ской литературы» 1937-го года, когда в прошлом году я не смог опубли­ковать одну свою автобиографию? Еще спасибо судьбе, что еще в 1937-м году я вообще не был репрессирован.

Впрочем, я отвлекся от теш своего письма о цензуре. Полагаю, что Вы и сами думаете над этим вопросом, тем более, что борьба с догмати­ческим пониманием ленинизма /в китайском духе/ касается не только на­шей страны, я уже не говорю о компартиях Франции и Италии, где пред­ставления о демократии иные, нежели у нас. Но последние чехословацкие события, начиная с выступлений писателей на их с"езде и, кончая заме­ной Новотного Дубчеком и речами последнего "О новом стиле работы" - все это не может не заставить задуматься и о нашей цензуре.

Мне представляется, что главное здесь заключается в разделении функций: художественной литературы и политической пропаганды. Это раз­ные вещи. И не надо их смешивать. Сейчас эти области у нас смешаны во­едино. От художественной литературы ждут того-же, что ждут от политпропаганды. Я понимаю, что в условиях нашей страны, где существует однопартийная система, где одна партия контролирует все функции госу­дарства, совсем разделить художественную литературу и политическую пропаганду нельзя. Но ослабить эту связь можно. Можно не требовать от художественной литературы непременно стопроцентного выполнения всех тех директив, которые у нас даются политпропаганде.

Это должно отразиться и на цензуре. Я всегда вспоминаю одно пись­мо Чернышевского Некрасову, в котором он писал, что мы слишком преу­величиваем роль литературы. О том, что литература всегда имела для человеческой жизни второстепенное значение, Чернышевский доказывал еще в целом ряде статей /например в статье о Лессинге/. Люди воспитываются событиями, а не литературой. "Не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяницами" - писал Чернышевский Некрасову в 1856 году. Я испытал это ж знаю, что поэзия сердца также права, как и поэзия мыслей,  - лично для меня  первое - поэзия сердца – «привлека­тельней чем последнее».

Судьба Есенина в наш дни подтверждает эти слова Чернышевского. Поэзия сердца - привлекательнее.

Так дадим же сердцу больше простора! Дадим больше простора писательским впечатлениям, настроениям.  И веселым и  грустным. Дадим больше материала критике, отняв ее у цензуры. Вспомним как широк был Алексей Максимович. Я это и по отношению к себе проверил. Нам нужно возродить горьковское отношение к литературе, возродить отношение Ленина к Горь­кому. Я уверен, что это обязательно придет. Этот новый ленинский стиль должен проникнуть и в цензуру тоже, вплоть до полного ее упразднения.

Ваш К.Зелинский